Песня про рушник

     Эта святая песня о наших матерях: она самая нежная, самая проникновенная, самая душ­ев­ная. Вдоль и поперек бродил по белому Свету, вдоволь впитал в себя музыку разных нар­одов и нацио-нальностей, не в об­иду другим, выше, сильнее этой мелодии, которая поражала и до сих пор пор-ажает глу­б­иной см­ы­сла, нигде не встречал. Любители музыки начинают спо­рить, кто лучше поет эту пес­ню, называют Дмитрия Гнат­юка, Таисию Повалий, Игоря Крутого, Александра Малинина… Для меня луч­шим исполнителем был и ос­та­ется младший сержант по­граничных войск Виталий Калиниченко.

    Шел третий день учений в Калининградской области. От бесконечных марш-бросков и атак на условного противника, от непомерной усталости все валились с ног. Наш взвод, вы­полнив постав­ленную задачу, заняв глубинную оборону, поздно вечером остановился далеко от воинской части, в лесу, возле заброшенной дощатой будки. Утром должны бы­ли при­быть другие под­разделения для даль­нейших совместных действий, и полевая кухня, но пока мы уже вторые сутки питались одними яблоками, благо, их в здеш­них местностях бы­ло много. Только от этой фруктовой клетч­атки вздувался и непри­ят­но урчал живот, и гол­од стал еще жёстче и злее. Была поздняя осень, землю окутывал густой че­рный туман. Тогда впервые для се­бя де­лал открытие, оказывается, при по-ниж­е­ние температуры, природный осадок меня­ет окраску, у нас нежно-молочный туман, а в При-балтики – как невод ры­б­ака грязно-серый, у нас сороко­гра­дус­ные морозы в радость, у них темпе-ратуру - 20 граду­сов вы­д­ержи­в­али не все. От липкой, против­н­ой ба­л­тийской сырости не было спасения, он проникал чер­ез ши­н­ель и гимнастерку, проби­в­ал те­ло насквозь, ссадины на руках и на ногах превра­щались в не­за­ж­ив­ающие раны. За­б­и­в­шись в угол, подставляя плечо рядом сидящему соседу, хотелось по­с­корее сог­реться, но наш командир роты строго ском­андовал:

            – Огонь не разжигать! На охрану объекта в данный момент заступают Иванов, Петров. Начальником охраны назначаю Федирко. Караул менять через каждый два часа. По рации пере­д­ать другим взводам мой приказ, оставаться в занятых позициях!

     Майор Айткулов, был родом из села Юлдыбаево Зилаирского района. Он видимо очень скучал по родной земле, по языку, меня, как земляка ча­сто вызывал к себе, вел долгие беседы, от этого по­лучал истинное удовольствие. В остальное время был хмурым, подтянутым, строгим, тре­бовате­ль­ным, немногословным.

  Освободившись от скатки, положив рядом автомат, запасные магазины с патронами, пару гра­н­ат, саперную лопату, подумал про себя: «Неужели вы не мерзнете, неужели вам не хочется есть? Кто увидит наш костер в этом богом забытом месте? Бессердечный, не­понятливый вы человек, Му­­х­тар Зайнетдинович…»  Кадровый офицер Айт­кулов был смуглолицый, как горящие две уголь­ки черн­о­глазый, монгольским прорезом глаз, сре­д­него ро­ста, худощавый, немного косолапый, жи­листый, на первый взгляд ходил размеренно, не торопясь, но во время бега на длинные дис­та­нции, еле, че­рез силу успевали за ним, в рукопашном бою он уложил бы нас одним махом. Нап­о­м­инал он мне выносливого башкирского коня, не три дня учений, хоть неде­лю, две недели, лег­ко вынес бы эти физические нагрузки.

       Пахнущей плесенью, продуваемой со всех сторон будке, все хмуро молчали, думали свои не­веселые думы. Холод и голод не давали спать.  Вдруг майор Айткулов, желая вз­бодрить нас, громко попросил:

            – А ну-ка, Хайдар (он почему-то всегда обращался ко мне не по уставу) расскажи нам, как готовят башкирский бишбармак!

       Заметив предисловие какому-то рассказу, предугадывая его желание, вежливо отказ­ался:

            – Товарищ майор, такой пищевой шедевр готовит не каждый, для этого нужны профес­си­ональные умения и навыки.

                – То-то и оно! Чтобы подготовить эту национальную еду нужен особенный случай: прибы­тие важных гостей, свадьба, юбилей…

            – Возвращение из Армии, - добавил я.

            – Правильно. Рождение ребенка, и многое другое. А то, что готовят каждодневный мясной бульон, с квадратной лапшой это уже не бишбармак, а настоящий деликатес готовят следующим образом. Перво-наперво режут жирного барана…

       Двумя руками зажал ухо, чтобы не слышать, как готовят трапезу, потому что мне и так сильно тошнило от этих проклятых яблок. Все ровно было слышно обрывки фраз.

            – …лапшу и жирное мясо кладут слоями в медный поднос и ставят в середину нар, потому что гости сидят кругом. Бишбармак едят руками, запивают пенистым кумысом.

            – А почему руками? – поинтересовался кто-то.

            – Бишбармак переводится как пять пальцев. Когда ешь руками, это всегда вкусно. Горячую шурпу с курутом подают отдельно, первую пиалу преподносят дорогому гостью! - Командир тор­жес­твенно доносив до нас свой, только ему известный рецепт опять обратился ко мне, – а теперь на десерт, старшина Тапаков нам споет песню «Азамат»…

            – Товарищ майор, ваш бишмармак был таким вкусным, пальчики оближешь, так что выд-ержим до утра. А песню споет младший сержант Калиниченко. Он до Армии получал уроки во­кала в консерватории. У нас, башкир есть и такая половица: «Попридержи язык, когда сэсэн ряд­ом!»

            – Вполне уместно. Пусть будет по-твоему, - согласился командир.

            – Товарищ старшина, - хотел было возразить Калиниченко, не к месту это…

            – Как раз к месту, Виталий, прошу.

            – Какую песню?

            – Ту, которую поешь, когда в красном уголке пишешь письмо домой.

    Виталий Калиниченко встал, подтянул ремень, поправил воротник, пилотку  и объя­вил:

            – И так, «Песня про рушник». Знаете что такое рушник?

            – Это вышитое полотенце! – сказал молдованин Цуркан.

            – Нет, не полотенце, а нечто большее, это как бы святой предмет украинского нар­ода. В языческие времена, когда не было ножницы, длинное полотнище рвали руками и выши­ва­ли, нак­ладывая в него национальные узоры. Само древнерусское слово «рушь» означает «рвать», «резать», от этого пошло название «рушник». Рушниками украшают жилище, их используют в разно-образных обрядах в качестве дара, оберега, украшения.

       Он вышел на середину, даже в темноте заметил его вдохновенное лицо, горящие глаза, как будто он стоял на сцене, перед многочисленными зрителями. Из-под земли, нет, из бездонного ночного неба доносился до нас мягкий, бархатный бари­т­он.

                                Ридня мати моя, ти ночей не доспала,

                                И водила мене у поля край села,

                                И в дорогу далеку, ты мене на зори проводжала.

                                И рушник вишиваний на щастя дала.

    В голосе был слышен звон чистого родника, теплый, ласкающий тело ветер Украины, перед гла­зами пробежали зеленые луга, бесконечные степи далекой, девственной Таврии.

     Стало светло, тепло, уютно, сосущая боль под ложечкой уходила куда-то, взвод, соб­­ранный из разных национальностей в один миг был зачарован, окол­дован этой песней. Она зву­ча­ла как свя­тая молитва, как живительная влага в без­жиз­нен­ном простран­стве, как яркий лучик в кро­м­еш­ной тьме, спасительный круг в холодном, безбрежном океане.

                         И на тим рушникови оживе все знайоме до болю -

                         И дитинство, й разлука, й твоя материнська любов.

       Закончилась песня, закончился неповторимый праздник души, а нам хотелось слу­ш­ать и слу­шать. Нутром чувствовал, все сидящие солдаты, не от усталости, а от тоски к матери, к родному дому молча плакали.

       Встал и майор, обнял младшего сержанта:

            – Спасибо, афарин, джигит! – воскликнул Айткулов. Он очень редко давал такие оценки.

       Через годы, через большие расстояния и теперь слышу твой голос, твою песню Вита­л­ий Калин­ич­енко. Где ты, что с тобой? Теперь у вас идет кровопролитная гражданская вой­на, украинец ид­ет на ук­раинца, брат на брата. Ушли в небытие понятия: добро, любовь, чело­вечн­о­сть, сочувствие, сострадание.  Мне кажется мир сошел с ума, все больше и боль­ше становятся злых, алчных лю­дей, с звериными, хищническими наклонностями, ко­т­орые как ненасытные вампиры жаждут чело­вечес­кой крови.  Почему мы стали такими, почему не могли перебороть у себя  внутреннее зло? Почему стали разбирать нации, кто из какой крови? Одна национальность лучше дру­го­го? Не ве­рю. Вспомни, мы ведь жили в одной казарме, под одной крышей жи­ли рус­ский, баш­кир, казах, гру­зин, чуваш, молдованин, ук­р­аинец, белорус… Мы ведь знать не зна­ли про нацио­наль­ность, де­л­или последний кусок хлеба, в трудную минуту спешили на помощь. Помнишь, изучали наши яз­ыки, когда я приветствовал «Здоровеньки буле», ты отвечал «Хаумы?», а с Ломидзе здоровались «Гамарджеба!», в момент бурной радости плясали под молдавскую мелодию. Никто нас не учил, никто не заставил любить другой язык, культуру. Теп­ерь к патриотизму хотят учить по учебнику. Разве можно любить Род­ину по инструкции? Это полная чушь, а ведь слепо веря своим же утопич­еским, тупиковым теориям некоторые умники, выпускают учебники по патриотическому воспита­нию, тем самым, зарабатывая себе на хлеб. Наш святой сосуд разбился, мне кажется, в 1991 году, когда распалась великая держава – Советский Союз, чтоб склеить заново не прежнюю госу­дарст­в­енную систему, а утраченную дружбу, нужна всем понятная идея. Опять-таки ее не придума­ешь. Национальная идея должна рождаться в наших мыслях и поступ­ках, в отношении од­ной нацио­на­льности к друго­му. Деидеологизация, по-другому, игнорирование, опровержение всеобщей, государственной идеи, движение в никуда при­вело к таким разрушительным, трагическим последствиям, в результате, все бо­льше и больше отда­ляемся  друг от друга, наступила долговрем­ен­ная ам-незия, потеря историч­еской памяти. В этом не моя и не твоя вина.  Где ты, жив ли? Стараюсь из себя подальше прогонять мысли, что ты сгорел в доме профсоюзов в Одессе, что на тебя пол­или смесь Молотова, что по тво­ей ха­те прошел танк... Ужас­нулся по телевизору увидев кадры, где яйцеголовые молодчики смотрят как горит здание проф­со­юзов, ликующе скан­дируют:

                                                Гори, гори ясно,

                                                Чтоб не погасло!

    Киевская хунта, казнила 10 солдат, девятнадцатилетних парней, за то, что они хотели пер­еходит на сторону народа. Ведь эти необстрелянные пацаны еще не начали по-настоящему жить, у них, у каждого есть мать. Где это видано в цивилизованном обществе, это же средне­вековая дикость!

       Вдруг вспомнил 1993 год, октябрь, и тогда молодые россияне с наслаждением ели мо­роженое, и беззаботно, с любопытством смотрели, как расстреливают из танков наш родной парламент. Больна Украина коричневой чумой, и вдруг это инфекционное забо­левание перекинется к нам? Кто даст гарантию, что этого не произойдет? Манкурты, по­д­онки найдутся и у нас, хватает у нас и  «бо­лотистых» мест. Страшно об этом думать. Президент Российской Федерации В.В. Путин прав, когда говорит: «Героизация нацизма приведет к страшным последст­виям» На днях еще раз проч­и­тал роман Чингиза Айтматова «Дольше века длится день» Там есть легенда,  где манкурт по прик­а­зу своего хозяина убивает род­ную мать. А она до последнего мгновения обращается к сво­ему сы­ну: «Вспомни кто ты… Помни имя свое…» Об этой легенде много раз говорил и писал, повторю еще не раз, потому что это знаковое преду­преждение будущим поколениям.

       Мысленно обращаюсь к тебе, дорогой мой друг, иди на евромайдан, поднимись над баррикадами, спой свою песню про рушник, может тогда поймут что мы вскормлены одной матерью. Что станет с нами, когда ее убьют?..